Второй Кела Чоклинг Кончок Тенпей Гьялцен
Второй Кела Чоклинг Кончок Гьюрме Тенпей Гьялцен (тиб. ཙི་ཀེ་མཆོག་གླིང་དཀོན་མཆོག་འགྱུར་མེད, Вайли: tsi ke mchog gling dkon mchog 'gyur med, 1871-1939)
Рассказ Оргьена Тобгьяла Ринпоче
Когда Чокгьюр Лингпа ушел из жизни, его сыновья не оставили потомства, и тогда два Джамгона сочли необходимым найти его перерождение. Так был обнаружен и признан второй Чокгьюр Лингпа — Кёнчок Тенпей Гьялцен, родом из Деге, из семьи Кьенса. Однажды, усадив его на высокий трон, два Джамгона призвали в небесах аспект мудрости Чокгьюр Лингпы. Затем это сияющее видение растворилось в мальчике, благословив его быть нераздельным с предыдущим воплощением. С этого момента Кончок Тенпей Гьялцен обладал тем же потоком ума, что и Чокгьюр Лингпа. В день его интронизации в небе появилось множество радуг, и с небес пролился дождь цветов.
Его коренным учителем стал Джамьянг Кьенце, а также он получил множество наставлений от Джамгона Конгтрула и других великих лам. После завершения обучения два Джамгона сказали ему:
— Отправляйся в Кела. Там сосредоточена большая часть твоей работы. У тебя также есть терма.
Они спросили его:
— Хочешь ли ты продолжать передавать учения предыдущего Чоклинга или хочешь найти собственные терма?
— Я буду продолжать учения предыдущего Чоклинга, — ответил он.
Этот ответ доставил учителям радость.
— Мы надеялись, что ты скажешь именно так, — сказали они. — Будешь ли ты строить статую из глины в Кела или золотую статую в другом месте — заслуга будет одинаковой.
С этими словами они отправили его в путь.
В Кела он встретил Вангчука Дордже, и вместе они расширили храмы, монастырский центр и святыни, а затем создали множество статуй. Кела Чоклинг организовал вырезку деревянных печатных блоков для более чем тридцати томов учений Терсар. Он проводил друбчены традиции Чоклинга, устраивал священные танцы и передавал многочисленные наставления.
Дзонгсар Кьенце Чокьи Лодро получил от него множество посвящений и передач. Однажды, во время ритуала приготовления мендруба, вся субстанция превратилась в самовазникшии статуи Гуру Ринпоче. Он прочитал более 100 миллионов мантр Ваджра Гуру, и люди считали его совершенным во всем.
Во время войны между Тибетом и Китаем китайская армия схватила его и заковала в цепи. Думая, что его ожидает смерть, он вознес молитву Джамьянгу Кхъенце.
Тот явился ему в видении величиной с гору и сказал:
— Сегодня тебе не стоит бояться.
Чоклинг обратился к китайским солдатам:
— Я не хочу говорить с рядовыми воинами. Отведите меня к вашему высшему начальнику.
Его привели к главному чиновнику. После их беседы тот проникся к нему уважением и попросил стать посредником между Тибетом и Китаем. Чоклинг согласился и организовал встречу глав двух стран. За это его уважали как в Тибете, так и в Китае. Позже он совершил паломничество в Центральный Тибет.
Его вклад в традицию Чокгьюра Лингпы был неоценим. Если бы он не сохранил учения терсара, вырезав для них печатные блоки, эти тексты могли бы почти полностью исчезнуть. У подножия горы Кела он основал ретритный центр. В последние годы жизни он достиг уровня в Великом Совершенстве (Маха Ати), известного как «исчерпание дхарматы».
Когда мой отец был еще мальчиком, он встретил Кела Чоклинга, и тот узнал в нем одно из воплощений Чоклинга, передав ему множество учений.
Он часто говорил:
— Когда я умру, мое следующее рождение будет в Ярлунге — самом прекрасном месте Тибета.
Он прожил долгую жизнь и ушел в возрасте семидесяти пяти лет.
Из рассказа Тулку Ургьена Ринпоче
Чоклинг из Цикея был не только невероятно остроумен и находчив, но также пользовался известностью и влиятельностью, а также был довольно хорошим политиком. Хорошо известный своей способностью улаживать диспуты, он оставил бы вам мало шансов, если бы вам довелось быть его противником. Он был невероятно уверенным в себе и держался так внушительно и величаво, словно не было никого выше его. Он обладал очень властным характером. Ни у кого другого я не видел таких чистых и блестящих глаз, как у Цикея Чоклинга. Немногие могли выдержать его взгляд больше чем мгновение. К тому же он был очень красив и, думаю, в молодости был похож на бога. Я считал его просто поразительным!
Однажды разгорелся политический спор между тибетским правительством и китайской провинцией, расположенной к востоку от Кхама. Чоклинг выступил в качестве посредника. Обе стороны наделили его высоким политическим статусом, подкрепив его парчовым одеянием и знаком отличия. Разногласия были достаточно серьёзными и могли привести к большому конфликту. Однако благодаря своему проницательному уму и твёрдости характера Чоклинг сумел разрешить спор и избежать войны.
Великий Кхьенце и Конгтрул умерли, когда Цикей Чоклинг был ещё молод и от старого поколения учителей оставался только Кармей Кхенпо. Цикей Чоклинг и Кармей Кхенпо были настолько разными людьми, что я не знаю, насколько тесно они общались. В конце концов, именно Самтен Гьяцо указал Цикею Чоклингу на самосущее осознавание в его обнажённом состоянии, так что он постиг его доподлинно. Поэтому на склоне лет он считал Самтена Гьяцо своим единственным коренным гуру и непоколебимо верил в него. Самтен Гьяцо был младше него, но это не имело значения, и он всегда просил учений у Самтена Гьяцо.
Цикей Чоклинг не привык ставить себя ниже других учителей. «Я не кланяюсь всякому ламе, которому случится быть рядом, – говаривал он, – и делаю исключение только для Кармапы». Редкий случай, когда можно было увидеть, как он кланяется, простираясь на полу, – это присутствие Самтена Гьяцо.
В те времена Цикей Чоклинг имел почти то же звание и положение, что и Кармапа, и он никогда не просил других лам касаться рукой его головы, чтобы дать ему благословение. Когда его посещали другие учителя – как бы их ни почитали, – он обращался с ними как с равными. Но, несмотря на своё высокое духовное звание, он отказывался сидеть выше, чем Самтен Гьяцо. Единственным исключением было его посещение монастыря своего учителя, где он был вынужден садиться на главный трон. Со своей стороны Самтен Гьяцо оказывал Цикею Чоклингу безмерное уважение.
В отличие от Чокгьюра Лингпы Цикей Чоклинг не был склонен давать учения и посвящения, хотя мне он и дал несколько кратких наставлений о природе ума.
К концу жизни Цикей Чоклинг вёл себя не как обычный человек, но совершенно как малое дитя. Он почти никогда не произносил ни слова, если его не спрашивали. Он ничего не предпринимал сам, а только по просьбе, однако если уж что-то делал, то делал достаточно хорошо. Например, он сидел неподвижно и никогда не подносил свою чашку ко рту, если ему не говорили: «Ринпоче, выпейте, пожалуйста, чаю», – тогда он делал глоток. Или, когда приходил посетитель, он просто сидел, пока я не говорил: «Ринпоче, к вам пришли, поговорите, пожалуйста, с гостем». Тогда он произносил: «Да-да» – и начинал говорить.
Никто точно не знал, находится ли он в состоянии самадхи, выйдя за пределы заблуждения, или у него был удар, – а сам учитель, конечно же, не говорил об этом. Но, даже если он и был болен, никаких страданий он, по-видимому, не испытывал. На самом деле трудно найти подходящие слова, чтобы его описать.
Поскольку он был довольно стар, и не сказать, чтобы здоров, он спросил моего отца, не смогу ли я или Пэнджиг приехать в Цикей, чтобы ухаживать за ним. Пэнджиг был уже понпо, местный начальник, и, поскольку Цикей Чоклинг настаивал, Самтен Гьяцо в конце концов согласился отправить меня. «Лама действительно стар, – сказал Самтен Гьяцо моему отцу, – поэтому пусть будет, как он хочет».
Я оставался с Цикеем Чоклингом месяцев шесть, выполняя обязанности слуги и сиделки. Мы довольно хорошо ладили, нас связывали тёплые отношения, и я охотно делал всё, что он меня просил. Те месяцы я провёл с пользой для себя.
Одна из моих обязанностей была развлекать его и не давать спать. Поскольку я хорошо умел лепить из теста, иногда делал его скульптурные портреты. У него был выдающийся профиль, и, увидев собственный большой нос, он разражался громким смехом. Я умел не давать людям заснуть.
Цикей Чоклинг рассказал мне много историй в свойственном ему самом простом стиле – только голые факты безо всяких прикрас.
Очевидно, он получал много видений, поскольку рассказал мне несколько историй о посещении им чистой земли Падмасамбхавы, где он даже встретился с самим Лотосорождёным Гуру! Как-то раз, когда он отправился на пикник у реки, он сказал мне:
– Говорят, что Самтен Гьяцо – воплощение Четырёхрукого Махакалы, и я думаю, что это весьма возможно.
– Почему вы это говорите? – спросил я.
Тогда он рассказал мне о своём видении, в котором он посетил Достославную Медноцветную гору, чистую землю Падмасамбхавы. Он даже описал расположение внешних и внутренних стен. По всем четырём сторонам от центрального дворца стояло по ступе, и в одной из них находился удивительный камень с нерукотворной мандалой, изображающей сорок два мирных божества, которые были вырезаны на её поверхности. Всякий, кто входил на Достославную Медноцветную гору, должен был пройти через основание этой ступы и тем самым очиститься от омрачений восприятия.
Когда Цикей Чоклинг приблизился к ступе, он увидел камень с отпечатками рук и ног Падмасамбхавы. Уходя, он заметил, что справа от этой ступы в горе есть пещера, и спросил привратника, чья это пещера?
– Это пещера Четырёхрукого Махакалы, – ответил привратник.
– Я должен с ним встретиться, – сказал Цикей Чоклинг.
Однако ему сказали, что Махакалы там нет, но есть его супруга Дусолма. В пещере он увидел Дусолму, охранительницу учения, а также пустое лотосовое сиденье.
Посмотрев на лотосовое сиденье, он увидел, что там лежит нож Самтена Гьяцо. Самтен Гьяцо всю жизнь носил с собой этот нож. Поскольку он не ел мяса, то это был не обычный для кхамца кинжал для отрезания мяса, а маленький ножик, который он носил на поясе.
– Э! – воскликнул Цикей Чоклинг. – А что тут делает ножик Самтена Гьяцо?
– А ты посмотри вниз и кое-что увидишь, – ответила Дусолма.
Когда Цикей Чоклинг повернулся и посмотрел вниз на наш мир – а такая возможность была, поскольку это было видение, – он сосредоточил взор на Кхаме и увидел блестящую лысую голову Самтена Гьяцо, который находился в своём монастыре.
– Четырёхрукий Махакала там внизу, – продолжала Дусолма. – Разве ты его не видишь? Ты не знаешь, кто это?
Цикей Чоклинг внимательно осмотрел всю область Цикея и остальную часть Восточного Тибета. Наконец он сказал:
– Я не вижу никакого Махакалы, а вижу только Самтена Гьяцо, внучатого племянника Чокгьюра Лингпы.
– Это он и есть, – сказала Дусолма. – Разве ты не знаешь, что этот нож – дригуг Махакалы.
«Теперь я знаю, почему он всегда носит с собой этот маленький ножик», – подумал Цикей Чоклинг.
В другом своём видении Цикей Чоклинг узрел Самтена Гьяцо и как воплощение Вималамитры, индийского учителя, чрезвычайно важного в линии передачи дзогчен. Благодаря этому видению он записал терма ума, небольшой текст садханы, в котором раскрывалась необычная природа нынешнего воплощения Самтена Гьяцо, история обретения им духовной реализации, глубинные наставления и другие подробности. Он хранил эту книгу при себе, спрятав в одежде, никогда не расставался с ней и использовал в своей ежедневной практике.
Некогда великий Кхьенце посоветовал Чокгьюру Лингпе основать свою резиденцию в том месте, где сливаются реки Цичу и Кечу, – отсюда и название Цикей, где был построен монастырь. Существовало пророчество, что это будет священное место, хранящее необычайное учение-терма «Спонтанное исполнение желаний». Выше по реке были несколько естественно образовавшихся горячих источников, и люди часто ходили туда и проводили неделю, восстанавливая свои силы купаниями в тёплой воде.
Как-то раз Цикей Чоклинг вместе с моей драгоценной бабушкой, Самтеном Гьяцо, дядей Терсэем и некоторыми людьми из руководства Цикея отправились к горячим источникам. Они разбили шатры вдоль берега реки, и ламы пошли купаться в естественных бассейнах. Цикей Чоклинг, сняв с себя одежду, тщательно завернул в неё свою книгу. В одной набедренной повязке йогина он вошёл в горячую воду. Когда Цикей Чоклинг выходил из воды, Самтен Гьяцо подошёл, чтобы подать ему одежду, и, когда он её поднял, книга выпала.
У Самтена Гьяцо было такое обыкновение: он никогда не упускал возможности просмотреть буддийский текст, попавший к нему в руки. Как только он увидел книгу, он стал её разворачивать.
«Если он увидит текст, то может его повредить, – подумал Цикей Чоклинг, – я должен не допустить этого!»
Поэтому он закричал:
– Отдай это мне! Дай сюда! Не нужно разворачивать!
Это вызвало подозрения у Самтена Гьяцо.
– Конечно, отдам, – ответил он, – позволь только сначала взглянуть.
Самтен Гьяцо прочитал заглавие, перевернул страницу и стал читать о том, что в нём самом предполагают воплощение Вималамитры. Там прилагалась даже садхана гуру, дополненная тонкими тантрийскими стадиями зарождения и завершения.
Вместо своей книги Цикей Чоклинг получил хорошую взбучку. «Тебя считают перерождением Чокгьюра Лингпы – по крайней мере, такое мнение было у великого Кхьенце, – и до сих пор я был совершенно уверен, что так оно и есть. Я рассчитывал, что ты будешь держателем „Новых сокровищ“ на благо Дхармы и всех живых существ. Но теперь, когда я смотрю на твои каракули, вижу, что ты законченный шарлатан, мошенник, обманывающий людей, отъявленный лжец! Какой позор для Дхармы! Поклянись мне, что с этого дня, ты никогда не будешь заниматься записыванием подобной лживой чепухи!»
Самтен Гьяцо ринулся к широкой и бурной реке Кечу и бросил книгу в её вспененные воды.
Однако на этом Самтен Гьяцо не успокоился и продолжал бранить Цикея Чоклинга: «Ты делаешь из старого монаха, который совершенно лишён каких-либо достойных качеств, человека, которым он никак не является! Что за нелепое надувательство! Если ты собираешься так себя вести, то не будет никакого толку от того, что ты тулку Чокгьюра Лингпы. Отныне не делай ничего, что разорвёт наши священные узы». После этого случая Самтен Гьяцо никогда не упоминал об этом ни единым словом.
Как вы можете видеть, Самтен Гьяцо строго придерживался образа жизни тайного йогина. Вообще говоря, Ваджраяну следует хранить в тайне – это скорее увеличивает, чем уменьшает заслуги. То же самое верно и в отношении личных качеств йогина. Если вы станете извещать о своих особых способностях, люди сочтут это просто попыткой возвеличить себя. Если мы по-настоящему заботимся о благе других, не следует давать им ни малейшего повода иметь такие пагубные мысли о Ваджраяне и о тех, кто её практикует.
Хотя не мне судить о таких вещах, я просто верю, что чувства Самтена Гьяцо не меняют самого факта: Цикей Чоклинг и вправду обнаружил учение-терма, гласящее, что Самтен Гьяцо действительно был Вималамитрой во плоти.
Позднее Цикей Чоклинг убеждённо мне сказал: «В том терма ума было подробностей намного больше, чем я сумел записать. Самтен Гьяцо на самом деле был Вималамитрой в облике человека, но он запретил мне проронить хотя бы слово об этом».
Дядя Терсэй и Цикей Чоклинг жили в одном и том же монастыре. Иногда – поступая так, будто на какое-то время его покидало чистое восприятие, – мой дядя со своей обычной иронией рассказывал о том, каким «хитроумным» был этот тулку Чокгьюра Лингпы. Он говорил так: «Цикей Чоклинг очень умён и смел в юридических делах, но он ещё и мастер врать. Когда мы с ним остаёмся наедине, он выдумывает фантастические истории: всё преувеличивает и приукрашивает. Подчас я удивляюсь, как воплощение Чокгьюра Лингпы может так увлекаться мирскими делами. Но, с другой стороны, великий Кхьенце не мог ошибиться».
Ведь Цикей Чоклинг действительно обладал письмом, написанным собственноручно самим Кхьенце и скреплённым его личной печатью, в котором подтверждалось его признание истинным воплощением Чокгьюра Лингпы.
Дядя Терсэй часто говорил в шутливой и даже вызывающей манере. Он продолжал: «Я столько лет провёл рядом с ним, что знаю, каков уровень его переживания и медитации. С годами его духовная реализация становится очевидной – такая глубина меня удивляет. У него часто проявляется способность ясновидения. Вот почему у меня была большая вера в него.
Поскольку он благородное воплощение, предполагается, что он – кладезь совершенных качеств. Но сдаётся, что он то и дело увлекается политическими интригами. Благодаря своему острому языку он всегда одерживает верх в любой ситуации. Подчас я недоумеваю, кто он такой на самом деле, – он настолько самоуверен и дерзок, что мне кажется, лучше бы он был генералом армии. Или, быть может, он просто воплощение какого-то демона?»
И дядя Терсэй разражался смехом.
Потом он начинал снова: «Наш Ринпоче так высок и красив, у него такая представительная внешность, что, когда он идёт вместе с другими, ни у кого нет ни малейших сомнений, кто из них тулку Чокгьюра Лингпы. Он великий бодхисаттва, наделённый всеми качествами и свободный от всех недостатков. Но всё же, с другой стороны, разве не увлекается он судебными разбирательствами, чтобы помочь друзьям и победить врагов? И ему это так хорошо удаётся, что никто из обычных людей его не превзойдёт. Считается, что мирские и духовные цели противоречат друг другу – даже Будда отказался от одного в пользу другого!»
И снова мы с дядей смеялись.
«Конечно, я в нём нисколько не сомневаюсь, – заключал дядя Терсэй. – Просто время от времени меня посещают такие мысли».
Истина в том, что эти двое лам были очень близки и делили всё между собой. Дядя Терсэй глубоко верил в Цикея Чоклинга, именно это делало его замечания такими смешными.
Однажды Цикей Чоклинг рассказал мне странную историю о том, что такое настоящая уверенность в воззрении.
Жил-был один старый лама, казначей небольшого монастыря, который провёл последние несколько месяцев своей жизни в затворничестве. Теперь он лежал на смертном одре и позвал Цикея Чоклинга, которого часто просили дать последние наставления или посвящения умирающему.
– Вы воплощение Чокгьюра Лингпы, – начал старый монах, – поэтому я хочу попросить вас о чём-то особенном. Это не обычная просьба, и я хочу, чтобы вы мне пообещали.
Цикей Чоклинг подумал: «Бедняга! Люди так боятся смерти и думают, что в последний момент ещё есть время, чтобы изменить всю свою жизнь. Вот ещё один такой, обезумевший от страха, который не хочет попасть в низшие миры. Но как я могу обещать ему, что его дурные дела не утащат его в низшие миры? Возможно, ему нужно было бы начать повторять мантры и заниматься медитацией намного раньше».
Но монаху он просто сказал:
– Скажи мне, чего ты хочешь.
– Прежде чем я скажу, вы должны пообещать мне сказать «да». Я скажу вам только тогда!
– Сначала скажи, а потом я решу! – ответил Цикей Чоклинг.
Умирающий продолжал возражать, пока Цикей Чоклинг наконец не согласился.
– У меня нет других желаний, кроме этого. Всем известно, что три низших мира ужасны, особенно восемнадцать областей ада. Ведь низшая из них – это ад Нескончаемых Мучений? А ещё ниже – жуткий Ваджрный ад? Вот куда я хочу отправиться. Прошу вас, лама, когда я умру, отправьте меня прямо туда. Вот что вы должны мне обещать!
– Да зачем же это тебе туда понадобилось? – спросил Цикей Чоклинг. – Почему тебе нужна моя помощь, чтобы отправиться туда?
– Без вашей помощи и благословения я сам, наверное, туда не попаду, – ответил старый лама. – Если меня не пошлёт туда кто-нибудь, обладающий особыми силами, это невозможно. Сам я время от времени уже посещал восемнадцать областей ада. Но, наверное, мне никак не удастся добраться до самого низшего – Ваджрного ада. Поэтому вы, тулку Чокгьюра Лингпы, должны мне помочь!
Позднее Цикей Чоклинг рассказал мне: «Этот старик поистине обладал уверенностью в воззрении; он совершенно не ведал страха. Вскоре он умер. Я ещё не встречал ни одного столь же бесстрашного человека. Все умирающие, которых я посещал, просили у меня благословения, чтобы избежать столь страшной участи и освободиться. Один даже просил меня обеспечить ему полное просветление. Но ещё никто не просил отправить его в ад, а тем более в Ваджрный ад».
«Этот старый лама произвёл на меня большое впечатление, – добавил он, – и я на самом деле обрёл некоторую веру в него. Я пришёл на его кремацию и своими глазами видел, что его пепел изобиловал священными реликвиями – рингсел. Во время кремации все видели множество радуг, исходивших из погребального костра».
Всё это означало, что тот старый лама полностью превзошёл и надежду и страх. Тот, кто постиг изначальную пробуждённость дхармакаи, уже не боится низших миров и его не влечёт перспектива просветления где-то в другом месте, потому что он уже пробуждён во внутреннем пространстве изначальной чистоты. Такой человек в момент смерти стоит на пороге обретения полного просветления. Чего же ему бояться? Тот, кто обрёл четыре вида уверенности, о которых говорится в учениях дзогчен, обладает и устойчивостью в состоянии пробуждения. Поэтому у него нет ни желания освобождения в каком-то другом месте, ни страха перед низким перерождением в сансаре. Вот в чём смысл выхода за пределы надежды и страха. На этом этапе, даже если вы будете стараться, вам не удастся в силу неблагой кармы переродиться где-нибудь поблизости от миров ада. Так что, когда человек достигает совершенства в недвойственном осознавании, он никоим образом не может попасть в Ваджрный ад. И я сомневаюсь, чтобы Цикею Чоклингу как-то удалось отправить туда того старого ламу.
Под конец его жизни стало очевидно, что Цикей Чоклинг был ясновидящим. Он даже поведал мне, где он переродится: в Центральном Тибете, в долине Ярлунг.
Он сказал: «Хотя я немало странствовал, мне никогда не доводилось побывать в Ярлунге. Теперь мой ум влечёт к этому месту, поэтому я обязан родиться там. Но я делаю это охотно; я много раз мечтал оказаться в Ярлунге».
«На некоторое время, – добавил он, – я представил, что всё, что меня здесь окружает, находится в Ярлунге. Я даже заставил себя поверить, что эта река не Кечу, а Ярлунг. В молодости я часто жил в шатрах, и это мне нравилось. Так что теперь я поселюсь у реки в своём маленьком Ярлунге. Я воображаю, что это Ярлунг. Я медитирую, представляя, что это Ярлунг. Именно там я хочу жить».
Кечу – не маленькая река, её не переплывут ни лошади, ни яки; её можно пересечь только на большой лодке. Цикей Чоклинг занимал очень высокое положение, у него было огромное количество земли – столько же, сколько и у Кармапы, так что, когда он перебрался в шатёр, сопровождать его пришлось около пятидесяти должностным лицам и слугам.
Позже я услышал, что он действительно поселился в шатре и прожил у реки два или три месяца.
Однажды я получил известие, что Тентрул, один из важных лам монастыря Сурманг, пригласил туда Самтена Гьяцо, чтобы тот дал передачу «Новых сокровищ» Чокгьюра Лингпы, и при этом требуется моё присутствие. Я хотел остаться с Цикеем Чоклингом, тем более что он мне сказал: «Если ты сейчас уйдёшь, мы больше не увидимся, – и добавил: – Но у нас нет выбора. Тебе нужно идти и получить „Новые сокровища“».
Я уже был на дороге, когда услышал позади себя его громкий голос: «Тулку!» Я вернулся и спросил: «Что, Ринпоче?». Но он лишь сидел с широко открытыми глазами, не проронив ни слова. Так что я потихоньку попятился от него и снова двинулся в Сурманг. Когда я отошёл на такое расстояние, куда звуки из монастыря уже почти не доносились, я услышал его зов во второй раз: «Эй! Тулку!»
Разве мог я продолжать свой путь? Я снова вернулся к нему и опять спросил: «Да, Ринпоче, что скажете?»
Но он просто сидел, безмолвно глядя на меня. Такая сцена повторялась раз шесть.
У меня было сильное чувство, что сейчас не время покидать его и что на самом деле он не даёт мне своего разрешения. Но, с другой стороны, отец и Самтен Гьяцо ждали меня внизу в Сурманге и послали за мной, чтобы я пришёл как можно скорее.
Помню, что с каждым разом я всё больше удалялся от Цикея, прежде чем он звал меня, пока полностью не скрылся от его глаз. Больше я его не видел.